Гринч

В самом сердце заснеженных гор, далеко от шумного веселья, жил тот, чьё сердце казалось слишком маленьким для радости. Его существование было размеренным и тихим, нарушаемым лишь эхом ветра в скалистых расщелинах. Но каждый год, с неумолимой регулярностью, из уютного городка внизу доносились звуки, от которых сжимались кулаки и темнело в глазах. Приближался Новый год, а с ним – невыносимый гам приготовлений, навязчивое сияние гирлянд и всепроникающее ощущение принудительного веселья. Для одинокого обитателя вершины это было не праздником, а личным оскорблением, ежегодным вторжением в его хрупко выстроенный мир тишины и одиночества. Мысль о том, что счастье других может быть таким громким, ярким и, казалось бы, доступным для всех, кроме него, разъедала изнутри, превращаясь в холодную, выверенную решимость. Если этот праздник является источником столь невыносимого шума, то логичным выходом было просто-напросто его устранить. Украсть. Не просто испортить, а изъять саму его суть, сделать так, будто его никогда и не было. План созрел в голове, как идеальный кристалл льда – холодный, ясный и блестящий. Решение украсть Новый год было не минутной прихотью, а стратегической операцией. Целью было не просто навредить, а лишить жителей города самого основания для их радости. Тщательно, с педантичностью мастера, был разработан маршрут спуска, продуманы методы похищения. Всё должно было исчезнуть: не только подарки и украшения, но и рождественские ёлки, праздничные угощения, даже самые последние гирлянды и веточки омелы. Каждый сверток, каждая игрушка, каждый символ надвигающегося торжества должны были быть упакованы и вывезены в его далёкое убежище. Сама идея заключалась в том, чтобы оставить после себя вакуум, пустоту, где раньше царило оживление. Утро нового дня должно было встретить горожан не ликованием, а недоумением и тишиной, столь же гулкой и всепоглощающей, как та, что царила на вершине горы. Это был акт тотального отрицания, попытка доказать, что счастье – это всего лишь хрупкая конструкция из мишуры и материальных вещей, которую можно разобрать и унести в своей упряжке, оставив позади лишь растерянность. Пусть они тогда попробуют праздновать, когда не останется ни одной физической приметы праздника. Так начиналось великое похищение, движимое не просто злобой, а глубоким, болезненным непониманием того, что же на самом деле составляет суть этого дня, который он так стремился уничтожить.